Симпатяга!

Поп и полуночник

Поп и полуночник
или К Рождеству — об Успении

Что кому милее — нетерпеливое предвкушение или само торжество — об этом, известно, спорить не возбраняется, коли охота: подчас ждёшь не дождёшься, а встречаешь уж как сложится. Недостатка в праздничных днях в Германии нет, из чего православные христиане здесь отнюдь не прочь сполна извлечь для себя завидные преимущества. Мы ведь не только дважды непринуждённо-эпикурейски справляем Рождество — «по-западному» и «так как надлежит по освящённому издревле обыкновению», но и начало нового года. Остроумно объяснили во дни оны непоколебимые в вере богобоязные ортодоксальные патриархи своё решение не вводить григорианский календарь: хотя Предвечный-де — вне всяких сомнений — будучи в курсе всего и вся, ведал в полной мере и о несовершенстве юлианского летоисчисления, не оставил, однако, никаких указаний, что-либо в нём менять. Даровав нам, тем самым, изрядно «факультативных» поводов потрапезничать, радуясь жизни — так, спустя две недели после «нормального» Нового года подоспевает, скромно и элегантно, «Старый Новый год».

Матерь Божия — покровительница Абхазии, крохотной страны на Кавказе, откуда я родом. На Успение Пресвятой Богородицы и в Берлине как полагается вкусно попировали, и в приподнятом расположении духа я был степенно доставлен домой. Та-кого-считали-моей-лучшей-половиной, почувствовала себя донельзя утомлённой «язычески-ритуализированной иррациональной попойкой», устроилась уютно с книгой на диване, и всё говорило за то, что «заполошную блажь» — не грех бы, мол, дать отзвучать эху радужного настроения где-нибудь в другом месте, но на тот же, мажорный, лад — мне, похоже, придётся выкинуть из головы. Ну нет, меня теперь было не удержать, и я тотчас же вспомнил, что совсем неподалёку здесь есть благолепный, нарядный русский собор, на начищенных до слепящего блеска куполах-луковках которого искрятся-пылают, переливаясь, лунные блики. Я опять облачаюсь в костюм, повязываю наспех, уже в лифте, галстук и ступаю без стеснения по нестёртым следам милосердных и сострадательных, тщащихся парочкой банкнот смахнуть, как веером, пущие и малые грехи со смятённых душ, пусть и, как поговаривают, весь тираж индульгенций распродан давным-давно, ещё в мрачное средневековье. Уже стемнело, свежий ветерок нежно дышит в лицо, лунный свет сочится сквозь кленовую листву, рассыпая причудливые арабески на заметённый голубым серебром тротуар...

Звонки у храмовых врат — ни протяжно-настойчивые, ни ожесточённо-отрывистые — не привели ни к чему. Беглый, оценивающий взгляд на металлическую ограду — не помеха матёрому отроку, возжаждащему утешить и взбодрить совесть тароватой благостыней. Лихо, единым махом, спрыгиваю по ту сторону, подхожу к мутно светящемуся окну какой-то пристройки и решительно барабаню костяшками пальцев в стекло. «Батюшка, батюшка, откройте, пожалуйста!» - зычно рычу я в тёмную, беспробудно дрыхнущую тишь. Ночь дивна и картинно безмятежна, луна укуталась в дымчатую пелерину пушистого облачка и слышится лишь мягкий шелест шин по мостовой. И тут я в полутьме комнаты уловил робкое движение — вот те на: всмотревшись позорче, различаю притаившегося, сидя на корточках у покрытого бахромчатой лилово-золотистой скатертью стола, священника. Окладистая вороная борода бойко дёргается в такт беззвучно дрожащим губам; левая, тесно прижатая к уху, рука, судорожно стиснула... «Мобильный!» — ошеломлённо выдыхаю я. Он поднял голову, вперился одно мгновение оцепеневшим взором, точно явился ему дьявол во всём великолепии, мне в между ладонями приплюснутое к оконному стеклу лицо и резко вскочил. Поп подхватил подол широкой рясы, открыв взгляду красные, горделиво декорированные тремя белыми полосками, штанины спортивных брюк. Беспрестанно негодующе причитая что-то гулким баском, пастырь вприпрыжку ускакал прочь. Великий Боже! Он ведь не принял меня, из-за костюма и галстука, за мафиозо, и не станет трубить в Иерихонские трубы, чтобы заказать мне эскорт архангелов в полицейской униформе?!

Уверенность, что это именно так и есть, растёт между тем, подталкивает меня назад, к забору, и переносит играючи легко через городьбу, будто порыв черноморского штормового ветра, небрежно швыряющий осенний листок через узкий мысок. Поспешно отойдя с пару дюжин шагов, слышу раздирающее ночной покой «татю-тата» сирен резко, с пронзительным визгом тормозящих у церкви полицейских карет. Двери машин хлопают глухо, батюшка выскочил уже — как чёртик из табакерки — на улицу, да не высмотрел меня, к счастью, впотьмах. Воздев руки и сипло вопия в небеса, словно полоумный, он гнусно ябедничает осанистой коммиссарше. «Ну и сколько тебе проку от этого, леший, танцующий ты дервиш?!» — бормочу я напоследок, поднимаю воротник пиджака, сворачиваю в переулок и немедля даю тягу...